Преодоление конфликтов. Замолчать и смириться...

Легче всего со страстью злопамятности бороться в самом начале: остановить себя на уровне "смущения". Как это сделать? Самый простой способ, как говорит авва Дорофей, когда между братиями произойдет смущение или возникнет неудовольствие, – это попросить прощения. Надо отметить, что преподобный даже и не собирается уточнять, кто именно должен это сделать – тот ли, кто оказался причиной этого "неудовольствия", или "пострадавший". Ясно, что искать виноватого – тупиковый путь, пострадавшим считает себя каждый. "Один из них, – просто говорит авва, – поклонится другому, прося прощения..." То есть тот, кто первый заметил в своем сердце смущение, тот и должен поспешить первым от него освободиться.

Авва Дорофей еще раз обобщает способ преодоления конфликта на первом этапе: смущение, "если хочешь, можешь удобно погасить, пока оно еще невелико, молчанием, молитвою, одним поклоном от сердца". "Ибо если кто-либо в начале смущения... поспешит укорить себя и поклониться (ближнему, прося прощения), прежде нежели разгорится раздражительность, то он сохранит мир".

Но если упущен самый начальный момент, то есть момент, когда мучительная впоследствии страсть только зарождается? Если "былинка" смущения, прежде чем была замечена, все же успела вырасти и грозит превратиться в укоренившееся дерево злой страсти! Освободиться от него все же, еще остаются средства, хотя это потребует большего труда. Наука о духовной жизни аввы Дорофея поможет определить, на каком этапе, к каким средствам следует прибегать, чтобы остановить развивающуюся страсть.

Простить и примириться...

Однако возможна и иная ситуация: охваченный обидой человек "замолчит, но будет продолжать смущаться и возбуждать себя..." – так авва Дорофей рассматривает дальнейшее развитие страсти. Внешне обиженный держит себя в руках, чтобы не наговорить лишнего, но душа не обрела умиротворения. Какие усилия необходимы теперь, чтобы бороться с "гневом", выросшим из раздражения и укрепившимся в душе?

Увы, каких-то "чудодейственных" средств, "снимающих" гнев механически, без труда и внутренних усилий, здесь нет. Куда же должна быть направлена внутренняя борьба с гневом? Советы преподобного в этом случае также неновы и уже знакомы. Надо примириться. То есть действительно, на самом деле принять в свое сердце человека, который вызвал в душе бурю негодования.

За этим стоит глубочайший акт общения одной человеческой личности с другой. Каждый человек интуитивно ощущает в себе неисчерпаемую красоту образа Божия. Необходимо признать такую же личностную глубину в другом человеке. Он – такая же богоподобная личность, какой ощущаю я себя. Бог и его любит крестной голгофской любовью как всякого человека. Обиженный должен осознать, насколько не соответствует его мелочный гнев величию того, против кого он вспыхнул. И должен, как говорит авва Дорофей, сделать искренний поклон прощения... И тогда кровоточащая рана страсти, образовавшаяся в его собственной душе, будет уврачевана.

"Пролить кровь свою..."

Но и здесь остается опасность. "Иной... сделав поклон, исцелил этим гнев, – продолжает авва Дорофей, – ...была у него рана, и он приложил пластырь... Но она еще не совершенно зажила". От малейшего прикосновения рана возобновляется. И тогда "огонь" раздражения и гнева может перегореть в "золу" злопамятности.

Злопамятность особенно опасна тем, что в ней уже нет бури смятения, которую нельзя не заметить. В ней, напротив, всегда остается "ровный" фон болезненной ненависти. К ней человек может привыкнуть, ее может не замечать и не помнить, но, как только на горизонте общения появится тот, кто явился предметом этой "злой памяти", она сразу же даст о себе знать...

Страсть, которая уже сделалась привычной частью тебя самого, изгнать из своей души особенно трудно. И преподобный авва Дорофей прямо предупреждает, что от злопамятности "человек не освободится, если не прольет крови своей". Что это значит, в чем должна состоять борьба со страстью злопамятности? Предстоит действительно тяжелая борьба, для нее нужно собрать все силы души. Для нее требуется сила духа воина, продолжающего сражение, несмотря на ранения, – воина, который, не жалея себя, "проливает кровь свою".

Но в этой борьбе, по сути дела, нет ничего особенного и героического. Это обычная борьба с привычкой, она требует постоянного неусыпного внимания к себе, к тому, какие чувства проносятся в душе, открытой как поле всем ветрам и непогодам... Поэтому авва Дорофей и говорит, что все усилия против злопамятности заключаются в старании "не питать ни одного помысла в сердце своем..."

Авва Дорофей сравнивает страсть с раной на теле человека. Если извлечь максимальное назидание из такого сравнения, то злопамятность – это рана, слегка зажившая лишь на поверхности. Поэтому "...так должно подвизаться, – учит преподобный, – чтобы очистить совершенно и внутренний гной... Молясь от всего сердца об оскорбившем..." Вот теперь указано точное средство! Это молитва. Человек ставит себя перед судом Божиим. Он сознает безмерность Божией любви к себе и также к тому, из-за которого в силу мелочных ничтожных причин мое сердце наполнилось тьмой огорчения, лишилось света и радости любви Божией... "Таким образом человек и молится за брата своего, а это есть знак сострадания и любви, – поучает авва Дорофей, – и смиряется, прося себе помощи, ради молитв его: а где сострадание, любовь и смирение, что может там успеть раздражительность, или злопамятность, или другая страсть?"

Насколько далеки от такого ощущения другой личности современные психологи, которые говорят не только о неизбежности, но и о необходимости конфликтов: "творческий конфликт почти всегда приводит к творческим решениям". Для них личностное общение – это столкновение суверенитетов; конфликты, как они считают, устанавливают границы личностной суверенности и "нормализуют отношения". При этом они даже не подозревают, что личность способна выйти за пределы своего индивидуализма и там обрести радость не в себе, а в другом! Радость, безмерно превосходящую любовь к себе, с которой эгоист боится расстаться. Для аввы Дорофея любой конфликт – разрыв любви и не может быть "творческим".

"Педагогика" аввы Дорофея. Смущение "дымится и бросает искры..."

Как опытный наставник авва Дорофей знает, что объяснить что-либо на словах очень трудно и даже совсем невозможно, если у человека нет хоть сколько-нибудь похожего собственного опыта. Особенно, если это – внутренний опыт сопротивления искушениям. Тот, кто никогда этого не испытывал, просто не поймет, о чем идет речь! Поэтому авва Дорофей прибегает к параллелям, взятым из обыденности, с которой знакомы все.

Первый этап конфликта – смущение – авва Дорофей сравнивает с раскаленным угольком, какой можно выгрести из догорающего костра. Даже самый крошечный тлеющий уголек способен послужить причиной большого пожара: "Кто разводит огонь, тот берет сначала малый уголек: это слово брата, нанесшего оскорбление". Погасить эту искру пока еще совсем нетрудно, да она и сама быстро погаснет, если не попадет в горючее вещество: "Если бы ты перенес малое слово брата твоего, то погасил бы, как я уже сказал, этот малый уголек". Но если, вместо того чтобы дать искре погаснуть самой, бросить ее в легковоспламеняющийся материал, то от нее разгорится пока еще слабый огонек: "Если же будешь думать: "зачем он мне это сказал, и я ему скажу то и то, и если бы он не хотел оскорбить меня, он не сказал бы этого, и я непременно оскорблю его", – вот ты и подложил лучинки или что-либо другое, подобно разводящему огонь, и произвел дым, который есть смущение".

Итак, когда солома или дерево начали тлеть и дымиться от упавшей искры, но еще не воспламенились, это в образной системе аввы Дорофея – смущение: "оно начинает, как мы сказали, дымиться и бросать искры..."

Для этого этапа развития греха авва Дорофей приводит и другой, уже упоминавшийся, весьма убедительный пример из окружающей природы: "...отсекайте страсти, пока они еще молоды... иное дело – вырвать малую былинку и иное – искоренить большое дерево".

Кто подкладывает дрова в огонь...

Если первый этап развития конфликта авва Дорофей сравнивает с тлеющим угольком, попавшим в воспламенимую среду, то нетрудно угадать, о чем он будет говорить дальше. Однако опытный наставник улавливает и эту тень разочарования на челе ученика, отгадавшего весь замысел. От пламени, оживляющего очаг или взметнувшегося над костром, он вдруг переходит к жару совсем другого рода: "...от сего самого стечения и, так сказать, столкновения помыслов согревается и разгорается сердце, и происходит воспламенение раздражительности..." "Не увлекайся и не забывай, – как бы говорит он, – что и "искра смущения" и "огонь в сердце" да и само слово "раздражительность" – это только метафоры, словесные модели духовных состояний, которые иначе чем через внешние аналогии и не передашь..."

"Вот как происходит раздражительность, – продолжает он. – ...Если же ты продолжаешь смущать и смущаться, то уподобляешься человеку, подкладывающему дрова на огонь и еще более разжигающему его..."

"Также когда возгорится раздражительность, если он и замолчит, но будет продолжать смущаться и возбуждать себя, то он делается, как мы сказали, подобным тому, кто подкладывает дрова на огонь..."

Итак, раздражение – это когда искру смущения раздувают и разгорающийся огонь снабжают "топливом". Но это еще не все – далее на третьей стадии последует гнев: что же приводит к нему? "Если же ты продолжаешь смущать и смущаться, то уподобляешься человеку, подкладывающему дрова на огонь и еще более разжигающему его, отчего образуется (много) горящего уголья, и это есть гнев". Все те же "дрова", тот же горючий материл, подбрасываемый в тлеющее раздражение, приводит к тому, что "полыхнет" пламя гнева!

Что служит топливом для возгорания гнева? Из слов аввы Дорофея явствует, что "когда возгорится раздражительность, если он "брат" и замолчит, но будет продолжать смущаться и возбуждать себя, то он делается, как мы сказали, подобным тому, кто подкладывает дрова на огонь, и они горят, пока наконец образуется много горящего уголья". "Горючее" гнева – это все те же смутительные помыслы, распаляющие в душе эту страсть.

А чтобы еще раз подчеркнуть, что гнев как всякая страсть – болезненное, мучительное состояние, авва Дорофей обращается к иной параллели, не связанной с развернутой метафорой возгорания пламени из искры. Гнев он сравнивает с раной на теле человека: "...была у него рана, и он приложил пластырь, то есть сделал поклон, и... исцелил рану, то есть гнев..."

Что приходит на смену "пламени"

Метафора разгорания конфликта из "искры" смущения в "пламя" гнева, казалось бы, исчерпана: что может быть страшнее бушующего пламени? Что еще может быть после него? Однако авва Дорофей находит меткое соответствие и для последней стадии, для злопамятности: "...как горящее уголье, когда оно угаснет и будет собрано, может лежать несколько лет без повреждения, и даже, если кто польет его водою, оно не подвергается гниению: так и гнев, если закоснеет, обращается в злопамятность..."

Из уже упоминавшегося "медицинского" сравнения страсти с раной преподобный Дорофей также делает развернутую аналогию. Гнев не может слишком долго держать человека в возбуждении. Даже если он не искоренен совсем, состояние вражды принимает другие, более "спокойные" формы. Тот, в чьем сердце поселилась злопамятность, "...подобен человеку, имеющему рану и положившему на нее пластырь, и хотя он в настоящее время заживил рану, и она заросла, но место еще болезненно; и если кто-нибудь бросит в него камешком, то место сие повреждается скорее всего тела и тотчас начинает источать кровь. То же самое претерпевает и оный человек: была у него рана, и он приложил пластырь, то есть сделал поклон, и, подобно первому, исцелил рану, то есть гнев... Но она еще не совершенно зажила; есть еще остаток злопамятности, который составляет верхнее закрытие раны, и от него удобно возобновляется вся рана, если человек получит хотя легкий ушиб".

Бог и вера в жизни современного человека. Где прибежище от жестокости мира

Современная психология столкнулась с самой пугающей проблемой века – превращением человека в робота. Вместе с потерей интереса к другому как к личности, как к цели, а не средству, человек теряет свою "человечность", превращается в машину, производящую товары и их потребляющую. Это, однако, для него не проходит даром. И вот уже одним из самых дефицитных товаров становится здоровье. Стрессы, депрессии, психические и нервные расстройства, алкоголизм, наркомания выводят из строя до того исправно вращавшиеся "живые винтики" глобальной экономической машины.

Спрос рождает предложения, и вот в гигантском механизме бизнеса заработал новый блок: психологи и психиатры ищут, как же все-таки оздоровить больное общество. Поиски приводят их к тому, от чего современная "бесконечно светская" цивилизация ушла, – к религии. "Научная объективность" констатирует, что религиозная натура несравнимо богаче и здоровее рядового потребителя современной бездуховной цивилизации. Задача, которую ставит перед послушными психологами "заказчик", в следующем: как, не меняя основ жизни, то есть не отказываясь от абсолютизированной ценности удовольствия и потребления, воспользоваться терапевтическими возможностями религии. Христианство, в котором образ жизни не отделим от покаяния, смирения, "блаженства плача", таит неограниченные потенции исцеления и катарсиса души – и психологи это хорошо понимают.

У Клайва Льюиса, английского христианского писателя середины XX века, есть образ: жители ада, привезенные на экскурсию в рай, пытаются украсть райские яблоки, чтобы на них сделать бизнес у себя в аду. Но прекрасные плоды оказываются непомерно тяжелыми для призрачных гостей из ада. Очень похожи на них неверующие психологи, пытающиеся воспользоваться христианским опытом. Эверетт Шостром, критиковавший Карнеги за лживость, возведенную в принцип жизни, увидел неоценимые терапевтические возможности христианской добродетели плача. Вот какой путь излечения душевных травм он предлагает:"Обида – самое трудное в выражении чувство. Оно побуждает нас вернуться в детство и вспомнить то состояние, когда мы везде и во всем искали защиты у матери. Чем она могла нам помочь? Как правило, тем, что выслушивала наши причитания. Это лучший способ выражения обиды. Надо выговорить ее и выплакать. Женщины с этим справляются лучше; мужчины же к этому совсем не расположены. Ну, так они и живут меньше, и инфаркты у них чаще. Они надеются, что бег трусцой по утрам продлит их жизнь. А им бы всплакнуть иногда... Когда-то в детстве какой-то манипулятор говорил им: "Ну-ну, Джонни, большие мальчики не плачут". И в результате у них просто не хватает мужества на то, чтобы расплакаться".

Прежде чем оценить, смогут ли психологи потихоньку вынести привлекательный плод плача из христианского рая, зададимся вопросом: станет ли ребенок изливать свою обиду человеку, любовь и соучастие которого он не ощущает? Ведь мать выслушивает горестные жалобы ребенка небезучастно. Происходит ее единение с ребенком. Мать глубоко переживает горе ребенка, ставшее их общим горем.

Действительно, почему ребенок с плачем убегает именно к матери? Потому ли, что ему надо излить свою горечь все равно кому, или он жаждет, чтобы его утешила именно мать, ведь в этот момент он ощущает себя таким одиноким? Ребенок находит утешение не в том, что он всё высказал, и даже не в том, что путем плача "канализовал" отрицательные эмоции, а в том именно, что нашел в соучастии матери качественно иное измерение жизни, которого ему в этот момент так не хватало. Это иное качество жизни – любовь матери, ребенок "погружается" в нее, входит, как мог бы войти, например, в поток света, ниспадающий через высокое отверстие в темную пещеру. Между тем Шостром об этом совсем забыл. То, что ребенок утешается возле матери, он пытается объяснить только односторонним его самоутешением от собственного плача. И к такому же самоуспокоению путем всхлипываний и рыданий Шостром призывает взрослых людей.

В самом деле, почему взрослые, особенно мужчины, не плачут? Из-за того, что в детстве их обманул какой-то манипулятор, как думает Шостром, или от того, что им некому изливать свои горести, а в пустоту плакать бессмысленно? Ясно, что ребенок не стал бы плакать в пустоту (и как только психолог может такое допустить!). Как известно, на вопрос: ты почему плачешь? – ребенок порой может ответить: я не тебе плачу, я маме плачу! Он плачет "по адресу"! Но ребенок плакать от обиды может и в одиночестве. Обиженный глубоко страдает, ведь его лишили того, на что – он уверен имеет право, лишили любви. Он все равно чувствует Любовь, которую он заслуживает, а поэтому – свое величие; как можно унижать меня, которого так любят, как они могут этого не понимать! Его обида и плач обращены именно к этой Любви, которую он ощущает по отношении к себе, хотя он не рефлексирует над тем, из какого она Источника.

Точно так же и взрослому бессмысленно плакать, ни к кому не обращаясь. Да потому-то они и не плачут, что, увы, уже растеряли первоначальное чувство присутствия Любви. Поэтому-то представители сильного пола – мужчины, которые привыкли опираться только на себя и давать опору женщинам рядом с ними, оставляют в себе невыплаканные причитания. А вовсе не потому, что в детстве их ввел в заблуждение нехороший манипулятор.

Именно этим второе блаженство Нагорной проповеди Христа: блаженны плачущие, ибо они утешатся (Мф. 5, 4) – отличается от идеи Шострома спасаться от инфарктов профилактическими рыданиями. Плач становится блаженством потому, что это к Нему плач, к Тому, Кто единственно милосерд и благоутробен. Кто любит каждого труждающегося и обремененного (Мф. 11, 28) до смерти крестной.

Вряд ли кто-то из неверующих всерьез послушает Шострома и примется "продлять" свою жизнь профилактическими слезами. Да и христиане, которым хорошо известно евангельское блаженство плачущих, вовсе не сотрясают воздух надрывным плачем, а предпочитают внутренне изливать свои горести перед Богом. Да и нужно ли это? Все-таки надо немножко и об окружающих думать, о которых забывает американский психолог, и пощадить их нервы. Ведь утешение приходит не оттого, что грудь сотрясают скупые мужские рыдания, а оттого, что есть Кому утешить.

Смирение, или "снятие усилия"?

Не только плач, но и христианское смирение привлекло внимание психолога Эверетта Шострома своими поистине универсальными целебными свойствами для человеческой души. Об этой христианской добродетели в перспективе психотерапии психолог рассуждает особо: ""Снятие усилия", или смирение, Джеймс Бугенталь определял как "добровольное согласие без усилия и старания, без нарочитой концентрации и без принятия решений". Он считает, что "снятие усилия" – важнейшее условие для актуализирования" (следует иметь в виду, что актуализатор по Шострому – противоположность манипулятору: он видит смысл жизни не в манипулировании людьми как вещами, а в личностном общении с ними). <...> В психотерапии, например, продолжает Шостром, мы часто слышим об усилии пациента быть естественным. Но чем больше он старается, тем фальшивее становится. Спустя несколько часов безумных усилий он, как правило, не выдерживает и заявляет: "С ума сойти! Я сдаюсь. Поверьте, мне просто не под силу быть естественным". Надо ли добавлять, что в этот момент он предельно, как никогда, естественен. Иначе выглядит религиозный пациент, – заключает американский психотерапевт. – Чем больше он стремится быть смиренным, тем более гордым становится".

Нельзя не отдать должное тонкой наблюдательности Шострома. Слишком узнаваемо, когда усилия христианина стать смиренным раздувают в нем гордыню. Но сейчас рассмотрим мысль Шострома, высказанную чуть выше. К кому, собственно, обращается с признанием "я больше не могу!" тот, кто хочет, но не может стать естественным? Скорее всего к самому себе. "Снятие усилий" по Шострому – это всего лишь сказать себе самому: "Я больше не могу!"

Между тем христианское смирение, блаженство "нищеты духовной" (Мф. 5, 3), – это признание не столько себе, сколько – Богу в своем бессилии и неспособности выбраться из лабиринта страстей... В каком случае, как говорит Шостром, религиозный человек чем больше стремится быть смиренным, тем более гордым становится? Видимо, Шостром имел дело только с теми "религиозными" людьми, которые даже когда хотят сделать доброе дело, "помочь" Богу, то делают это исключительно собственными силами, не озаботившись спросить Его, а нужна ли Ему такая их помощь...

Это очень тонкий момент. В каком случае для христианина создается опасность возгордиться от собственного смирения? Если он всячески себя унижает и доволен своим успехом, даже не подумав обратиться за помощью к Богу? Или, если, осознав всю свою неспособность выбраться из лабиринта страстей, он признается в этом Богу и просит, чтобы Бог Сам вел его путями, которые Он знает? Понятно, что в первом случае. Такие люди и в смирении упражняются единственно под собственным надзором, не допуская Бога в их личные проблемы. Смиряясь, они заставляют себя унижаться и при этом испытывают необычайную гордость за свои успехи... И все это вместо того, чтобы сказать; Господи, Ты видишь, что у меня ничего не получается, Ты видишь, какой я! Одна у меня надежда, что Ты по-прежнему любишь меня... Возможно, в протестантском большинстве американцев, среди которых практиковал в качестве психотерапевта Шостром, это самый распространенный тип верующего человека.

И психологи, и христиане одинаково понимают, что происходит с человеком, когда он смиряется. Он больше не может сопротивляться, он отказывается от дальнейших усилий. Но между снятием усилия по Шострому и подлинным христианским смирением есть и очень серьезные различия. Православие учит совсем другому смирению. Вот, например, молитва вечернего Правила, которую православный христианин повторяет ежедневно: "Помилуй нас Господи, помилуй нас! Не зная, как будем нести ответ перед Тобой, мы, грешные приносим Тебе как Владыке лишь эту молитву: помилуй нас!" Слова этого тропаря повторяют мотив 50-го псалма, так что, как видим, для библейской традиции, охватывающей в данном случае как минимум три тысячи лет, "снятие усилия" – смирение – хорошо известно, и не в тупиковом варианте диалога с самим собой (как предлагает Шостром), а в живом обращении к Богу, который любит меня больше, чем я могу сам себя любить.

На службе обществу – неверующий священник?

И уж, конечно, психологи, ищущие пути оздоровления общества, не могут пройти мимо такого мощнейшего христианского установления, как институт пастырства. Христианство создало новый, невиданный в древнем мире тип взаимоотношения между учениками и учителем. До того как Христос сказал: "Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец" (Ин. 10, 11), – мир знал только один тип обучения. Становясь учеником ремесленника, философа или гуру, юноша или взрослый фактически принимал на себя функцию его раба, его слуги. В христианстве учитель и руководитель становится не повелителем, а пастухом. Но он не наемник, формально исполняющий свои обязанности, нет, каждая овца ему дорога, к каждой овечке его сердце отзывается теплом и ласковой заботой. Несмотря на то, что Реформация потрясла все основы христианства на Западе, руководитель общины и в протестантизме по прежнему называется пастором. В любой христианской деноминации церковное руководство не мыслится иначе как пастырство.

Вот чего сейчас не хватает, вот что нужно внедрять в обществе! – скажет любой психолог. И действительно, с начала XX в. в моду входит психоанализ и психотерапия, имитирующая церковную исповедь. Но у Эверетта Шострома, возглавляющего в Америке институт, как раз занимающийся психологическими консультациями, это не вызывало эйфории. Он-то понимал, что функцию религиозного руководителя ничто не может заменить, она уникальна. Но Шостром, будучи неверующим, разумеется, рассматривал роль священника с точки зрения социальной профилактики. У него, конечно, есть свое представление, каким должен быть священник-пастырь, распространяющий вокруг себя атмосферу психического здоровья – он не должен быть манипулятором.

"Манипулятор мнит себя Младшим Богом, которому позволено управлять жизнями других людей с помощью манипуляций, – утверждает психолог и далее развивает свою мысль: – Актуализатор предлагает гуманную веру в себя и при этом трезвую самооценку. И любовь к себе – вопреки тем недостаткам, которые он в себе обнаружил. В очень глубоком смысле актуализатор – это религиозная натура, которая убеждена, что работа природы над его созданием заслуживает доверия и благодарности".

Манипулятор Шострома, безусловно, – неприятный тип. А вот его актуализатор, которого он называет религиозной натурой? Кому или скорее чему он благодарен за свое создание, когда говорит о Природе? Может ли актуализатор Шострома обратиться к Тому, Кто его сотворил, как к Личности Ты, если называет Его всего лишь природой? Понятно, что Бога-природу он не может признать Личностным Существом, Тем, Кто сотворил мир и человека и любит его больше, чем каждый человек может любить себя. Не может признать Его Тем, радостная встреча с Которым является смыслом жизни. А если нет, то как можно такого "актуализатора" называть религиозным человеком? Мировоззрение, в котором весь мир в его материальной совокупности объявляется Божеством, называется пантеизмом (от греческого "пан" (pan) – всё и "теос" (theos) – бог). Пантеист ощущает себя частью божества, поскольку является частью этого мира. А если он сам – внутри божества как его часть, то и личностная встреча с божеством невозможна. Да пантеисты и не считают, что Бог обладает качествами личности. Так что если актуализатор Шострома испытывает благодарность и доверие к безличностной природе, то вот она, его религия – пантеизм без встречи с Богом, а поэтому и без подлинной встречи с человеком! Ведь священник-актуализатор Шострома "предлагает <-..> веру в себя и <...> любовь к себе" даже вопреки своим явным недостаткам! В конечном итоге пантеистическая вера обращается примитивным эгоцентризмом и необузданной гордыней. Может ли такой человек быть открытым к подлинному межличностному общению?..

Если одни психологи хотели бы заменить христианское пастырство психотерапией, то другие, как Шостром, делают попытку пастырское руководство приспособить под общество потребления. Да так, чтобы ничего не пришлось менять в его безрелигиозной системе ценностей. "Актуализирующийся священник перестает быть судьей или пророком, – продолжает Шостром моделировать свое представление о задачах священника, – зато становится несравненно ближе к своим прихожанам. Он не поучает, а соучаствует в жизни прихожан, развивается и растет вместе с ними. Он – консультант, а не Младший Бог".

Интересно было бы выяснить, в каком качестве шостромовский актуализирующийся священник, который, естественно, к Богу может относиться только так же, как сам Шостром (то есть не признавать в Нем Личность), должен "соучаствовать в жизни прихожан, развиваться и расти вместе с ними"? Если для него не существует реальности общения с Богом – традиционной области пастырства в христианстве, то в чем он может быть консультантом? По-видимому, в каких-то жизненных экзистенциальных проблемах. Но ему нельзя терять имидж "высшей власти" – без этого он не "священник"! В таком случае, чем он отличается от Младшего Бога, то есть священника-манипулятора? Едва ли на этот вопрос смог бы ответить даже сам Шостром, который не ведает реальностей иных, чем собственная индивидуальная личность. Для него не существует личности Бога как ценности самой по себе (как, впрочем, и личностей других людей). Для Шострома ценно только то, что может ему что-то дать.

Да, христианский священник не должен ощущать себя судьей или "посвященным" над толпой, потому что его задача не в том, чтобы распутывать житейские проблемы прихожан. Он поставлен служить делу единения людей с Богом. Если у него не будет хоть сколько-нибудь собственного опыта живой встречи с Богом, то он неминуемо становится "слепым вождем слепых" (Мф. 15, 14), как Христос называл фарисеев. Критику клерикализма Шострома отчасти нельзя не признать справедливой. В данном случае он выступает против религиозной нетерпимости, безусловно распространенной во всех христианских деноминациях, которую проще всего назвать новозаветным словом "фарисейство". Ошибка Шострома здесь в том, что причастность человека к религии он рисует как взаимоотношение с таинственным кланом жрецов и священников, а не с Богом! На самом деле священник – это не "полубог" из греческой мифологии, но такой же человек, как и все, с присущим всем людям религиозным чувством и жаждой встречи с Богом, может быть, чуть более обостренными, поскольку он решился взаимоотношение с Богом сделать главным делом своей жизни.

Религия без Бога современной западной цивилизации

Идеологи современной цивилизации не считают, что религию пора сдавать в музей – нет, она еще может пригодиться! Для нее находят посильную задачу – обеспечить комфортное функционирование людей-винтиков, приводящих в движение цивилизацию потребления. Понятно, что в этом случае религия воспринимается не более чем система психотерапевтической профилактики. С этой точки зрения Э. Шостром и рассматривает религию: "Не скажу ничего нового: религия, как и жизнь, может быть манипулятивной и актуализационной. Манипулятивная религия – это та, которая заставляет человека поверить в собственное несовершенство. Она вселяет в него недоверие к собственной природе, после чего человек начинает испытывать потребность во внешней религиозной системе".

Не только любая вещь, но и любое дело может быть исполнено правильно и неправильно. Христианская традиция также усматривает во взаимоотношении человека с Богом (то есть религии) различные уровни правильности. Авва Дорофей, например, в соответствии с Писанием выделял три типа отношения человека к Богу: раб, подчиняющийся Ему из-за страха наказания; наемник, работающий за плату; и сын, которым руководит любовь к Отцу. Третий уровень соответствует совершенству. По словам св. апостола Иоанна Богослова: "В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви" (1 Ин. 4, 18). Если христианство и не отвергает "рабов" и "наемников", то только потому, что рассматривает их устроение как путь к любви.

Служители "мира сего" по-другому разделяют религию на "плохую" и "хорошую". "Актуализированная же религия, – далее раскрывает Шостром свое понимание положительного полюса религии, – позволяет нам поверить, что Царство Божие внутри нас и что доверие своему естеству (тому, что есть) не что иное, как высшая форма религии". Итак, по Шострому, недоверие себе – плохо; самоуверенность хорошо. В таком случае любой верующий, признающий над собой власть и Промысл Божий, жертва манипулятивной религии. "Хорошая религия" поэтому, по Шострому, – это вера в себя, плохая – вера в Бога! Ну а верующий в "недоверии к собственной природе", которое осуждает Шостром, может увидеть лишь признание перед Богом своей неспособности сопротивляться греху. Пожалуй, можно допустить, что манипулятивным (читай – "плохим") вариантом религии Шостром называет тот же уровень раба, то есть выполнение религиозных предписаний из страха. Но Шострому, кроме рабского, неизвестны никакие другие уровни. То, что он считает "хорошей" религией, – идолопоклонство самому себе.

Когда автор говорит о манипулятивной религии, вселяющей в человека недоверие к собственной природе, то что он может при этом понимать под внешней религиозной системой? Ясно, что здесь не может идти речь о Боге... Как уже само собой разумеющееся Шостром предполагает, что человек становится жертвой манипуляторов жрецов и священников, которые, собственно, ради своих корыстных целей и внедряют в сознание людей потребность в этой "внешней системе". А ни какого Бога, Который слышит и к Которому можно обращаться, на самом деле нет... Но, может быть, – хочется возразить ему, – люди все-таки испытывают потребность не в системе, а в Боге, Который тебя любит и Которого радостно любить?!

Актуализатор Шострома готов доверять своему естеству и даже восхищаться творением рук Божественных, но совершенно не готов и не желает доверять Самому Богу. Почему же для него вера в свое естество или во что угодно иное, не имеющее качество личности, спокойнее, чем вера в Бога-Личность, любящего и требовательного? По большому счету ответ понятен: "естество" не потребует ответственности за прожитую жизнь, вера в него как-то спокойнее... И эту веру в собственную природу без намека на признание Личности Бога Шостром называет "высшей формой религии".

"Актуализированная религия, – продолжает он приспосабливать религию под свои терапевтические задачи, – нацелена на то, чтобы способствовать росту индивидуальности и направлять ее на гуманные цели". Интересно получается. Если Шостром не признает Бога, то на какие гуманные цели, по его мнению, должна быть направлена религия и какому росту индивидуальности она должна способствовать? На самом деле, как это показала история коммунистических режимов, от религии без Бога трудно ожидать что либо иное, кроме тотального подавления личности под гнетом идеологии.

Значит, цель религии (как ее понимает Шостром) – не Бог, а некие цели, гуманность, то есть полезность которых каждый определяет сам для себя. Это – предел индивидуализма и одиночества! Хотя в некотором смысле это может соответствовать сознанию "наемника", правда, не в полном смысле, поскольку "наемник" все же вступил во взаимоотношения с Богом, он ожидает от Него определенной награды за свой труд. Человеку же, принадлежащему к "актуализированной религии" Шострома, не с кем вступать во взаимоотношения – не с собственным же естеством! Такой человек, как утверждает Шостром, доверяет "своему естеству" как "творению рук Божиих", но по какой-то трагической причине ему не приходит в голову от "творения" обратить свой взор к Творцу...

Путь, Истина и Жизнь... В чем же все-таки смысл жизни...

Вопрос о смысле жизни сейчас чаще всего приводят в качестве примера пустой риторики. Тем не менее для себя каждый имеет какой-то ответ, даже если ответ этот: "Просто жить, чтобы наслаждаться жизнью".

Человек – единственное существо на Земле, обладающее сознанием. Поэтому и сам вопрос о смысле жизни, и ответы на него связаны с этой способностью человека. Способность эта сознавать, то есть не только получать познание от соприкосновения с миром, но с радостным удивлением узнавать, что именно во мне появились эти знания, что это именно я живу в этом мире! Более того, с этой способностью самосознания связан практически любой ответ на вопрос о смысле жизни – связан в том отношении, что единственная цель жизни, которую человек разумно может назвать, состоит в самом процессе осознавания жизни, наблюдения-участия в ней. В христианской традиции даже появилось слово "созерцание", похожее на "сознание". Созерцать – это одновременно и видеть нечто, и видеть себя видящим... Любой ответ о смысле жизни включает в себя это состояние.

На вопрос о смысле жизни принципиально возможны два ответа: жить, чтобы созерцать мир и себя в нем; и жить чтобы созерцать Бога и себя, общающегося с Ним. Второй ответ, разумеется, включает в себя радость соучастия в мире, сотворенном Богом, созерцание этого мира: природы и людей, личностный контакт с ними; и, одновременно, созерцание себя самого, действующего в нем и созерцающего его.

То есть неверующий и верующий понимают смысл жизни наполовину одинаково. Просто неверующий не ведает той части бытия (она, конечно, неизмеримо превышает половину), в которой верующий знает Бога. Потому он и не понимает верующего, что не имеет его опыта.

А верующий вполне владеет опытом созерцания мира, которым ограничивается неверующий. Верующий поэтому прекрасно понимает, о чем говорит Эверетт Шостром, когда учит, как нужно "жить", и готов согласиться с ним (касательно, разумеется, только "земной" половины взаимоотношения с бытием):

"Актуализатор понимает, что жизни вовсе не обязательно быть серьезной игрой, скорее она родственна танцу. Никто ведь не выигрывает и не проигрывает в танце; это процесс, и процесс приятный. Актуализатор "танцует" среди своих разных потенциалов. Важно радоваться процессу жизни, а не достижению целей жизни. Актуализирующимся людям поэтому важен и нужен не только результат, но и само движение к нему. Они могут радоваться процессу "делания" так же и даже больше, как и тому, что они делают. Многие психологи уверены, что актуализатор способен превратить в праздник, в увлекательнейшую игру самую рутинную деятельность".

В чем же заключается и из чего может состоять процесс жизни, участие в котором, "как в танце", по утверждению Шострома, должно приносить радость? О, если человек не превратился в машину, куда бы он ни кинул взгляд, все его радует! Кусочек неба в разрыве облаков, пчела на цветке, даже в луже можно видеть звезды, как сказал кто-то из великих. Но особенно человека радует, что он может что-то в этом мире творчески упорядочить, созидать художника всегда радует творение его рук. Мир необъятен и прекрасен, он волнует и влечет. Но человек неодинок в этом мире, а в каждом окружающем его другом сокрыт еще более необъятный и влекущий мир! Мир природы открыт для созерцания, но не отвечает человеку, он пассивен. Насколько богаче познание другой личности, ее мира, насколько интереснее тот, кто с надеждой и радостью заглядывает в твою душу! Насколько встреча с личностью радостнее встречи с предметом, даже прекрасным и совершенным!

Итак, попытавшись перечислить то, в чем состоит процесс жизни, участие в котором приносит человеку радость, мы обнаружили два типа взаимодействия: с окружающим миром и взаимоотношение с людьми. Принципиальное их различие в том, что познание мира природы – это диалог с самим собой, а познание внутреннего мира другого человека – это уже диалог с другой личностью.

Но вот человек остался наедине с собой, внутренне "отключился" от взаимодействия с миром и людьми, прекращается ли процесс – "танец" жизни? Конечно, нет! Человек теперь полностью во власти взаимодействия с самим собой, он познает самого себя, он погружается в самую большую для себя загадку – тайну собственной души. Здесь уже все переполнено радостью, поскольку человек с удивлением созерцает собственные глубины. Фраза: "я мыслю, следовательно существую" – предельно коротко выражает суть философии, но она ведь наполнена переливающейся через края радостью, которую невозможно скрыть. Однако обнаруживает ли человек в своей душе только радость и блаженство, или он также встречается со страданием и мукой?

Да, в процессе участия в жизненном "танце" человек встречается не только с тем, что его радует, он также вынужден принимать огорчения, боль, страдания... Конечно, в мире много зла и агрессии, отравляющей радость жизни, но и в самом себе человек находит ад неудовлетворенности, пустоты, тоски, непонятной тревоги... "Американский образ жизни", сформировавшийся не без влияния Дьюи, Карнеги, Шострома и других идеологов имиджа процветания, по сути дела, стоит на том, что во всех огорчениях виноваты мы сами, если не относимся к жизни, по совету Шострома, как к танцу или игре. Их рецепт уж очень прост: уйти от того, что меня мучит во мне самом, и перенести внимание на то, что может радовать вне меня. Но ведь это же во мне остается... Если его отсечь от себя, будет прямая деформация, ущемление личности.

Шостром на самом деле обеднил, если не исказил представление о жизни-процессе большинства философов XX в. Переживания духовного плана: муки сомнения, озарения истины, все желания и искушения они ставят в один ряд с событиями внешними. В действительности внутренние события для нас даже важнее, потому что они неотвратимее, от них не отойдешь в сторону, они часть нас самих.

И все же, что скорее заставляет человека мучительно искать ответы на вопросы: кто я? почему я здесь? кто вызвал меня из небытия? что меня ожидает? Всем очевидно, что не во время безмятежного наслаждения жизнью эти вопросы встают перед человеком. Скорее их порождают проблемы, которые жизнь ставит перед ним. Скорее они возникнут в период какого-то внутреннего душевного кризиса. Ведь греческое слово "кризис" и означает – суд. Это суд над самим собой.

И еще один важный момент. По мысли Шострома, для счастья человек должен "радоваться процессу жизни, а не достижению целей жизни". Но разве мы не знаем, что все беды человеческие происходят от того, что чем больше человек получает, тем еще большего хочет и от этого испытывает глубокие муки неудовлетворенности. Здесь не важно, к чему он стремится к процессу или результату. И такая перспектива упирается в бесконечность. Человек готов бесконечно удовлетворять бесконечную жажду, если бы не смерть! Как обидна эта "несправедливость"! Я хочу продолжать так жить бесконечно, а жизнь моя ограничена смертью. Только перед лицом смерти человек способен по-настоящему осмыслить свою жизнь. Даже неверующие философы, такие, как Мартин Хайдеггер, понимают, что, если бы смерти не было, жизнь потеряла бы свой смысл.

Человек решился всерьез и до конца искать ответ на "проклятые" вопросы; откуда я? и в чем смысл этого моего существования? Может ли он, по совету американских психотерапевтов, остановиться на ответах типа: смысл жизни в самой жизни и наслаждениях, которые она дает? Сделать это можно, но это будет вивисекция по живому, "отсечение" от своей души именно той ее части, в которой ощущается бесконечность.

Да, конечно, можно отказаться от поиска смысла жизни и довольствоваться наслаждением только процессом жизни, питать к ней, так сказать, чисто спортивный интерес. Но ведь и в спорте, который в конечном итоге нацелен на так называемый "большой спорт" и им вдохновляется, есть весьма определенно выраженная цель – рекорд! И есть весьма немало людей, которые ради этой цели – рекорда (то есть в переводе на русский – записи своего достижения) – готовы всю без остатка жизнь посвятить физическим упражнениям. Что для них является целью: процесс физических нагрузок, рекорд, а может быть, даже денежное вознаграждение за него?

Однако для еще большей части людей никакой процесс жизни с ее наслаждениями не заменит цели, находящейся вне этой жизни. Для них жизнь была бы абсолютно бессмысленной, если бы после всех ее творческих, спортивных, эстетических и прочих наслаждений следовало полное прекращение бытия – небытие смерти. Это те, кто хотят честно смотреть в глаза самому себе, получить полный ответ на вопрос: что значит, что я есть и что меня ожидает, и есть ли во всем этот какой-нибудь смысл? Это – верующие люди.

От себя, от своего бытия, созерцания мира, всего творения мысль человека невольно переходит к Творцу. Кто все же стоит за всем этим? Действительно ли "нет в творении Творца и смысла нет в мольбе"? Но почему же тогда так трепещет радостью все творение, так волнует человека невнятным ожиданием? Какой Он, добр, зол или равнодушен... И может ли вообще кто-то дать на это ответы... кроме, пожалуй, Его Самого!

Так в поисках ответов на вопросы своего существования человек наконец решается, пугаясь собственной дерзости, обратиться к Нему: "Ты", то есть вступает с Ним в личностные отношения. И тогда он находит ответы на все свои вопросы. Нельзя к Нему относиться как к предмету, подвластному мне, моей мысли и моему рассудку. С Ним можно только общаться, можно просто тихо любоваться Им, созерцать Его ласковый любящий взгляд, всегда лучащийся прямо мне в душу. Ведь Он всегда готов ради меня взойти на крест... Он, сотворивший мир, людей, оказывается, так любит именно меня, а не только все человечество! Конечно же, единственный смысл жизни в том, чтобы вот так всегда оставаться с Ним.

Любопытно, что, хотя сам Э.Шостром не ведает личностного бытия Бога, его принцип радостного созерцания мира и людей и соучастия в их бытии вполне можно отнести к взаимоотношению с Богом. Смысл жизни – в единении любви с Богом. Но Бог не хочет, чтобы наше общение замкнулось только между Ним и мной. Для Него все, кого Он сотворил, это – не бесконечное математическое множество, каждый Ему лично дорог. И Он хочет, чтобы все они присоединились к нашей взаимной любви. Христос молит Отца: "Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, – да уверует мир, что Ты послал Меня" (Ин.17, 21). Поэтому Христос основал Свое сообщество, Церковь, присоединяясь к которой человек соединяется с Богом и Его любимыми детьми в единении любви.

Быть "здесь и сейчас"

Итак, цель – всегда находиться в личностном единении с Богом, созерцании Его любви. Человек знает, с чем ему надо бороться, чтобы достичь ее. Казалось бы, если задача ясна, что может быть проще: планомерно идти к поставленной цели! Но, оказывается, не все так просто. То, с чем человек сталкивается в реальности, христианская догматика называет "помрачением", "ослаблением" ума, чувств и воли (основных способностей человека – образа Божия), которое произошло в результате первородного греха. Помрачение ума, в частности, сказывается в рассеянности сознания, в том, что приходится затрачивать неимоверные усилия для "собирания", сосредоточения ума. Да к тому же всюду подстерегают опасности: тренируя ум, закрепляя навык концентрации, легко отклониться от первоначальной цели, от созерцания Любящего Бога, легко увлечься самим процессом, найти в нем "спортивный" интерес!

Христианская традиция имеет огромный опыт, целую науку, как правильно собирать свой ум, достигая "духовного трезвения", как побеждать рассеянность, то есть когда внимание привлекают сразу множество противоречивых желаний. Это – многовековой опыт святых отцов. Только за первое тысячелетие христианства отцы оставили добрую сотню объемистых томов. Недостатка в "учебниках" духовной жизни нет. Сегодня главная проблема в другом, в том, что наш теперешний опыт слишком далеко ушел от обыденного мироощущения тех, кому адресовали свои книги отцы. Мы мыслим другими категориями, категориями своего опыта. Попросту говоря, сегодня приходится преодолевать разрыв, чтобы подняться до ступени, которую отцы считали "нулевой", начальной.

Есть моменты, которые тогда были естественными для всех и которые в условиях ритмов жизни рубежа XXI века стали совсем другими. Речь пойдет о самоощущении человека, о его ощущении собственного бытия. Или, что то же самое, ощущении им текучести времени. Вот как митрополит Антоний Сурожский образно раскрывает типичное состояние современного человека: "Мы все находимся во власти времени, но по своей вине, время тут ни при чем. То, что время течет, и то, что мы куда-то спешим, две совсем разные вещи. Спешить – это внутреннее состояние; действовать быстро, точно, метко – это дело совсем другое. Примером возьмите вот что: бывает, на каникулах в деревне идешь себе по полю быстро, бодро, живо и никуда не спешишь, потому что спешить некуда: а иногда видишь: человек несет два чемодана да еще три кулька, и страшно спешит, – а движется, как улитка. Поспешность заключается в том, что человек хочет быть на полвершка перед собой: не там, где он находится, а все время чуть впереди".

Современный человек всецело захвачен множеством своих желаний и устремлений, так что у него не остается сил ощущать самого себя. Безусловно, не только жизнь, расписанная по минутам, подчиненная работе и транспорту, способствует этому. В особенности причиной этому служит поток масс-медийной развлекательной информации, который во много раз превышает способность человека улавливать, усваивать и получать удовольствие. Он особенно дробит и рассеивает наше внимание.

Владыка Антоний Сурожский объясняет суть того, что происходит с современным человеком. Для этого он использует противопоставление момента текущего времени, то есть настоящее, в котором мы, собственно, живем, будущему и прошедшему, которые мы переживаем не в их реальности, но только в ожидании или воспоминании. Ощущение мига настоящего у современного человека особенно часто вытесняется именно ожиданием. Это значит, сейчас, в этот текущий момент, мы живем ожиданием того, чего еще нет, а не тем, что миг может дать, что реально есть.

"Я обнаружил какое-то качество времени в очень, в общем, удачных обстоятельствах, – с обычной для него самоиронией, когда приходится вести о себе речь, иллюстрирует свою мысль Владыка. – Во время немецкой оккупации в Париже я был офицером Французского Сопротивления, и меня арестовали... Случилось это так: я вошел в метро, и меня сцапали. В тот момент я обнаружил, что прошлое мое ушло по двум причинам: во-первых, потому что если меня куда-то денут, никакого прошлого больше нет, я буду сидеть, а что было раньше – меня определять уже не может; во-вторых, все, что на самом деле было, меня поведет на плаху, и поэтому этого не должно быть, это прошлое надо начисто отсечь и тут же выдумать такое прошлое, которое бы пригодилось. Будущее, если вы задумаетесь над собой, существует у нас, поскольку мы его можем предвидеть и планировать. Например, когда идешь в полной тьме, в темноте, – будущего нет; идешь и ничего не ожидаешь, хотя ко всему готов. То будущее, к которому мы постоянно стремимся, только потому реально, что оно или наглядно у нас перед глазами, например, уходящий автобус, или потому, что мы к нему идем: я иду домой, я иду в кинематограф... Но если это отсечь, если осознать: вот, меня сейчас взяли, я совершенно не знаю, что будет; он меня может ударить в лицо, он меня может застрелить, он меня может посадить в какую-нибудь немецкую каталажку, он может что-нибудь другое сделать, и каждое мгновение будет так, то есть не будет мгновения, когда я буду знать, что случится в следующее. В таком случае, оказывается, и будущего нет".

Современный человек прежде, чем понимать учение святых отцов о духовной брани, должен осознать опыт, на который опираются отцы и которого ему так не хватает. Это – опыт глубокого самосозерцания, без которого невозможно созерцание Бога. Для активизации этого опыта митрополит Антоний в данном случае обращается к временной модели – задерживающей внимание на миге "сейчас". Ведь я весь, все мое бытие умещается в точке, в которой будущее превращается в прошедшее. "Мы живем, словно настоящего нет, – объясняет этот опыт митрополит Антоний Сурожский, – знаете, как бы перекатываемся из прошлого в будущее. А настоящее – это то мгновение, когда перекатываешься; и на деле оказывается, что единственное реальное мгновение – это теперь, теперь я весь тут".

Тот же самый опыт можно проиллюстрировать и другой моделью – пространственной: "И тут я понял то, – продолжает владыка Антоний, – что имеет в виду один из отцов-аскетов пятого века, когда говорит: если хочешь молиться, вернись весь под собственную свою кожу... Мы ведь не живем под своей кожей; мы живем тут, там, здесь".

Надо предельно реально ощутить себя именно здесь, в пространстве, занимаемом моим телом, а не где-то там, куда уносят меня рассеянные мечты. "Если подумать о жизни вообще, делает заключение владыка Антоний, – мы не под своей кожей живем, мы расползлись во все стороны вожделениями, желаниями, дружбами, враждами, надеждами, устремлениями – чем хотите. Я не хочу сказать, что все это плохо, я только хочу сказать, что фактически под кожей остаются только внутренние органы, но человек весь вне себя, как выплеснутая из кадки жидкость".

Итак, что можно заключить об условиях возвращения "под свою кожу" – быть "здесь" или возвращения в настоящее – быть "сейчас"? Случай, рассказанный владыкой Антонием о его аресте в парижском метро, указывает, что у человека должны возникнуть очень веские причины отказаться от ожидания чего бы то ни было и от прокручивания в памяти любых воспоминаний. Более того, вернувшись в себя самого даже в такой отчаянной ситуации, человек понимает, что быть "здесь и сейчас" – непередаваемое блаженство. "Только тебя возьмут так, в метро, – делится о пережитом владыка Антоний, – и чувствуешь, как ты к этой коже привык, и как она тебе нравится, и как тебе не хочется, чтобы с ней что-нибудь нехорошее было, – это раз. Во-вторых, оказывается, что под кожу влезть можно, что в ней сидеть уютно, что настоящее – единственное реальное и что в этом настоящем ужасно хочется остаться".

Только став самим собою, ощущая себя "здесь и сейчас", человек способен оценить, что такое он есть. И только находясь в состоянии внутреннего мира, человек способен по-настоящему думать о Творце и искать с Ним встречи. В противном случае его мысль и чувство уже заняты мечтами и для Бога в его сознании места уже не остается. Однако сама по себе актуализация настоящего, "возвращение к себе", еще не гарантирует, что человек автоматически познает Бога. Ведь к этому же самому, быть "здесь и сейчас", призывают и неверующие психологи, и, однако, они остаются не ведающими Бога!

Время и Вечность

Обращение человека к Богу может состояться, если только человек всецело находится "здесь и сейчас". Овладение тайной времени совершенно необходимое условие для этого.

Главная помеха – рассеянность ума. Когда человек занят каким-то простым делом, например, домашней уборкой, или привычно ведет машину, его внимание сосредоточено на тех несложных операциях, которые он выполняет. На деле только часть внимания, привычные действия он выполняет механически. Одновременно его рассеянная мысль блуждает по обрывкам воспоминаний и нерешенным проблемам. В этом случае нет и речи о всецелом ощущении себя "здесь и сейчас". Когда человек занят более сложным делом, требующим полного внимания, увлечен разговором, чтением, этого нет тем более. Когда же он никуда не идет, нигде не ожидает своей очереди, он – дома, один, и не засыпает от усталости, то ощущает ли себя "здесь и сейчас", если ничем не занят? – Да нет, конечно! – скажете вы, – он включит телевизор или музыку, пролистает газету с рекламой... чтобы не было скучно.

Современный человек отвык даже изредка заглядывать в себя, не то что жить в непрерывном созерцании мира изнутри своего "я". Он даже не подозревает, что может быть по-другому. Святые отцы в своих книгах опираются на совершенно иной опыт своих читателей. Суть этого христианского опыта для нашего современника раскрывает митрополит Антоний Сурожский следующим примером: "Когда вы едете на машине или в поезде, машина движется, а вы сидите, книжку читаете, в окно глядите, думу свою думаете; так почему не жить так, почему нельзя, например, быстро ходить, руками что-то делать – и одновременно быть в полном стабильном покое внутри? Можно! Это показывает опыт, причем не святых, а самых обыкновенных людей. Но для этого надо учиться останавливать время, потому что (к сожалению!) не каждого из нас арестовывают, и поэтому некому учить постоянно".

Юмор митрополита оценить современный человек может, а вот как осознать, что стоит за выражением "останавливать время"? Но Сурожский владыка не был бы так известен и любим, если бы не знал, что нужно нашему современнику, собирающемуся жить в XXI веке, который не знает, что такое аскеза, но прекрасно понимает, что такое "тренинг". "Я вам дам два упражнения, – продолжает митрополит Антоний, – и упражняйтесь; если вы сумеете это сделать, то они вас научат всему прочему.

Первое, очень простое: когда нечего делать, когда время есть, сядьте на пять минут и скажите себе: я сейчас сижу, ничего не делаю, и делать ничего не буду в течение пяти минут, я только есмь... И вы увидите, что это удивительное чувство, потому что мы очень редко обнаруживаем, что "я есмь", мы почти всегда ощущаем себя как часть какого-то коллектива и частицу по отношению к окружающим. Вот попробуйте".

Интересно, что примерно о том же говорят и психологи. Американец Эверетт Шостром называет актуализатором тот тип поведения, который считает идеальным. "Актуализатор, – говорит он, – обладает редким и прекрасным даром извлекать чувство своей ценности здесь и сейчас. <...> Для того чтобы жить полной жизнью в настоящем, не требуется никакой внешней поддержки. Сказать "Я адекватен сейчас" вместо "Я был адекватен" или "Я буду адекватен" значит утвердить себя в этом мире и оценить себя достаточно высоко. И – по праву".

Если все же задуматься, одинаков или различен переживаемый опыт, который митрополит Антоний передает словами "Я есмь", а Э.Шостром – "Я адекватен сейчас"? Адекватен – значит равен, полностью соответствую. Тренинг Шострома замыкает человека на самого себя: я равен себе, я есть я. Есть ли еще что-то или кто-то – меня не интересует, это совершенно безразлично для моей самоидентификации. Его опыт – опыт гордыни и в конечном итоге полного отчуждения. Описание опыта самоидентификации митрополита Антония принципиально отличается даже по грамматической структуре. "Я есть" – никуда не замыкает субъект "я". "Есмь" – значит открыт для всех контактов с миром, людьми и Богом.

"После того, как вы научитесь, когда нечего делать, ничего не делать (чего, вероятно, никто из вас по-настоящему не умеет), – дает второе упражнение митрополит Антоний Сурожский, учитесь останавливать время, когда оно бежит. И когда вам кажется, что без вас мир не устоит: "вот, если я не сделаю, все начнет рушиться, мироздание поколеблется", – вспомните, что без вас почти две тысячи лет христианство существует, не говоря о Вселенной, которая давным-давно существует до нас – и отлично существует. И научитесь останавливать время в такой момент, когда оно естественно не стоит, когда застоя нет никакого. Для этого, в момент, когда вы заняты, скажите: теперь стоп, я высвобождаюсь из своей занятости... Я, например, сейчас читаю с увлечением. Стоп на пять минут. Откидываюсь, сажусь, молчу, не смею думать ни о чем полезном, движущемся. Я есмь перед Богом... Это трудней. Когда учишься, это не так трудно сделать, потому что отвлечься от учения вряд ли большое горе. А вот когда читаешь какой-нибудь интересный роман, сказать себе: я посреди следующей страницы остановлюсь, вот на этой шестой строчке, где нет даже запятой среди фразы, остановлюсь, чтобы время остановить, – это труднее".

В чем аскетический смысл второго упражнения, предложенного митрополитом Антонием? "Останавливать" время в момент, когда ты занят захватившим тебя интересным делом, это значит преодолевать рассеянность ума и возвращать свое внимание внутрь собственного существования. Это означает вести борьбу с самим собой, и очень непростую.

"Когда научитесь это делать, – далее усложняет задание владыка Антоний, – учитесь останавливать не только чтение, но и событие, скажем, выключаться из разговора. Три-четыре человека разговаривают, и вы тоже; откиньтесь внутренне, влезьте под кожу, как улитка в раковину, и побудьте в сердцевине своего бытия, в том, что аскетическая литература называет сердцем; не в каких-то эмоциях, а именно исихией, в безмолвии, в отсутствии молвы".

Это упражнение несет еще более сложную аскетическую задачу. Что значит "выключаться" из событий, когда ты находишься в их гуще? Ведь это не означает прекращение контакта с внешним миром. Человек разговаривает, участвует в каком-то общем деле, создающем повышенную эмоциональную "температуру". И, однако, он ни на секунду не теряет ощущения "я есмь". Все, что он говорит и делает, он выносит из глубокого осознания себя, своего состояния, мотивов своих решений. И при этом остается в глубоком внутреннем покое.

Цель, ради которой даны эти аскетические упражнения владыки Антония, одна – научиться подлинно быть собой, когда не остается помех для обращения к Богу, единения с Ним в любви. "Если вы научитесь это делать, – говорит он, – то увидите, что можете читать, петь, работать, разговаривать и ни одной минуты не терять молитвенного состояния". Почему "остановленное время" митрополит Антоний называет "молитвенным состоянием"? Молитва в конечном итоге – это сопребывание с Богом. Еще оставаясь внутри потока времени, благодаря молитве человек уже причастен Вечности.

Под Вечностью христианство понимает не бесконечно тянущееся время, наподобие бесконечной прямой линии, проводимой мысленно в геометрии. Вечность – это иное качество бытия, иное его наполнение. Но человеку, находящемуся еще во времени, станет отчасти понятно, что такое Вечность, если он все свои ощущения сосредоточит на миге настоящего, который только один реален, он не ожидается и не вспоминается, он – есть. Если вслушиваться в длящийся миг настоящего, слиться с ним, время отразит вечность!

Чем наполнена Вечность, к которой мы стремимся? Разумеется, это – не ощущение себя в бездне космического одиночества – вот уж ад, ужаснее которого трудно представить! Вечность блаженна, она наполнена встречей и любовью; встречей с Тем, в Ком я нуждаюсь единственно по-настоящему. Вечность наполнена единением с Ним в любви, радостным единением со всеми, кто Ему дорог.

Список литературы

1. Карнеги Дейл. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. Пер. с англ. "Прогресс"-"Ишыг", М.-Баку
2. Шостром Эверетт. Анти-Карнеги, или Человек-манипулятор. Пер. с англ. ТПЦ "Полифакт", Минск, Моск. изд. группа, 1992
3. Зинченко В.П., Жуков Ю.М. Предисловие кн.: Карнеги Дейл. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. Пер. с англ. "Прогресс"-"Ишыг", М.-Баку, 1990
4. Фромм Эрих. Здоровое общество. Пер с англ. В кн.: Психоанализ и культура. М. Юрист, 1995 (Серия "Лики культуры")
5. Рассел Бертран. История Западной философии. Новосибирск, 1994
6. Дорофей, авва, преп. Душеполезные поучения. Изд. 8. Свято-Троицкая Сергиева лавра. 1900 (см. репринт Тула, 1990 и др. переиздания).
7. Святитель Григорий Богослов Творения. Репринт. Св. Троице-Сергиева лавра, 1994
8. Тихон Задонский, святитель. Творения. 1889 (Репринт Псково-Печерского монастыря, 1994)
9. Дорофей, авва, преп. Душеполезные поучения и послания с присовокуплением вопросов и ответов на оные Варсонуфия Великаго и Иоанна Пророка. ТСЛ, 1900, репринт: Тула, 1990.
10. Антоний, митрополит Сурожский. О некоторых категориях нашего тварного бытия. В кн.: О встрече. Сатис: СПб., 1994
11. Антоний, митрополит Сурожский. Молитва и жизнь. Балто-Славянское общество культурного развития и сотрудничества, Рига, 1992

наверх страницы